Ссылка для цитирования: Сартаков Е.В. Борьба с «торговым направлением» в русской журналистике 1830-х годов: «Повесть без заглавия» С.А. Бурачка // Медиаскоп. 2016. Вып. 2. Режим доступа: http://www.mediascope.ru/?q=node/2102
© Сартаков Егор Владимирович
кандидат филологических наук, старший преподаватель кафедры истории русской литературы и журналистики факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова (г. Москва, Россия), esartak@mail.ru
Аннотация
В статье анализируется роман ныне забытого консервативного журналиста и писателя С.А. Бурачка – «Повесть без заглавия» (запрещен цензурой в 1838 г., обнаруженного нами в отделе рукописей ИРЛИ РАН). В этом произведении, имеющем ярко выраженный публицистический характер, в качестве прототипа главного героя угадывается известный журналист того времени, с которым Бурачок вел таким образом скрытую полемику, – О.И. Сенковский. Кроме того, на материале фондов РГИА подробно рассмотрена цензурная история романа и причины его запрета. Изучение произведения Бурачка в подобном контексте позволило, с одной стороны, расширить представление о тактике литературно-журнальной борьбы 1830–1840-х гг., а с другой – уточнить место отдельных публицистов в этой борьбе1.
Ключевые слова: Бурачок, Сенковский, «торговая словесность», «Библиотека для чтения».
Посвящается светлой памяти Евгения Павловича Прохорова –
профессора Московского университета,
выдающегося теоретика и историка журналистики.
Стратегия и тактика литературно-журнальной борьбы в русской действительности 1830–1840-х гг. имела свои специфические, присущие только этому периоду особенности. В условиях размежевания журналов, обостренного разделения публицистов по «партиям» («литературные аристократы» и сторонники «торговой словесности», либералы и консерваторы, западники и славянофилы) полемики было не избежать. Тем не менее подобная полемика властью не поощрялась: известна нелюбовь Николая I ко всякого рода журнальным «перестрелкам». Поэтому иногда она выливалась в оригинальные формы скрытой полемики, когда публицисты привлекали литературные жанры для решения сугубо журнальных задач. Подобные произведения, не обладающие особенными художественными достоинствами и представляющие скорее публицистику в литературной форме, редко попадали в поле зрения историков литературы и историков журналистики. Первые в аспекте отношений «писатель – журналист» прежде всего занимаются изучением литературной критики, вторых обычно интересует собственно «журнальное» (в узком смысле): история изданий, цензурное положение, наполнение журнальных книжек. Вместе с тем все чаще в последнее время филологи говорят о необходимости расширения традиционного понимания истории литературы и журналистики, в том числе за счет включения в круг обсуждаемых вопросов иных дискурсов, таких, как поэтика публицистических выступлений писателя в соотношении с собственно его прозой, роль журналистики в создании литературной репутации, история публикаций и «выход» писателя в публичную сферу (Орлова, 2012). Луи Монроз (2000: 23) указывает, что одной из тенденций научного знания последних десятилетий становится «стремление одновременно и утвердить, и проблематизировать связи между литературными и иными дискурсами, диалектические взаимоотношения между текстом и миром»2. Поэтому в предлагаемой статье мы коснемся еще одного любопытного опыта взаимодействия литературы и журналистики, когда жанр романа использовался для решения тактических журнальных задач.
Речь пойдет о романе практически забытого сегодня редактора консервативного журнала «Маяк» (1840–1845 гг.) Степана Анисимовича Бурачка, к имени которого в русской литературе навсегда прилип ярлык «полупомешанного обскуранта», который «так и умер, не оставив о себе никакого литературного имени, несмотря на редакторство»3. Напротив, в 1840-е гг. имя Бурачка было на слуху: одно то, что Белинский примерно в 20 публикациях упоминал (конечно, всегда в негативном ключе) журнал «Маяк современного просвещения», называя его «плошкой всемирного просвещения, вежливости и учтивства», а Бурачка именуя «китайским именем Дзун-Кин-Дзын»4 (производное от сукин сын), говорит о том, что публицисты «Маяка» активно включились в развернувшуюся в этот период полемику по целому ряду насущных социокультурных вопросов, волновавших русское общество.
Известный к тому времени кораблестроитель, обладатель Демидовской премии Академии наук (1838 г.), Бурачок начал свой путь в мире литературного Петербурга в 1838 г. романом «Повесть без заглавия». Хотя сам автор определил жанр произведения как повесть, на деле это довольно толстый нравоописательный роман (около 600 страниц рукописного текста) с несколько архаичным для 1830-х гг. авантюрным сюжетом. Произведение было запрещено к публикации и обнаружено нами в фонде Бурачка в рукописном отделе Пушкинского Дома (ИРЛИ РАН). Вместе с тем цензурная история попыток его публикации (Бурачок по настоянию цензоров несколько раз переделывал рукопись) подробно отражена в фондах РГИА. Все это позволяет поэтапно воссоздать работу Бурачка над рукописью.
В произведении Бурачок скрылся за маской издателя, а автором числится его приятель, «живущий в Вильно, недалеко от университетского здания»5, Терентий Данилыч – псевдоним, которым Бурачок будет часто подписывать свои публикации в 1840-е гг. в «Маяке». Очевидно, город Вильно упомянут здесь не случайно: буквально с первых страниц произведения автор определяет основной объект своих сатирических выступлений – журнал «Библиотека для чтения» и его редактора О.И. Сенковского, который родился под Вильно, провел молодые годы в этом городе, окончив Виленский университет.
История «находки» этой рукописи Терентием Данилычем также должна была отсылать современников к произведениям Сенковского. Рукопись якобы была найдена за печкою в доме Терентия, когда он перестраивал квартиру («Печка была старинною, может быть 10-х годов, а рукопись была ultra-новейшая») (ед. хр. 14. л. 2). Такой же сюжетный ход использовал Сенковский в повести «Записки домового», которая имеет подзаголовок «Рукопись без начала и конца, найденная под голландской печью во время перестройки»6.
Уже в самом начале произведения Бурачок в ироничном контексте вспоминает «Библиотеку для чтения», говоря, что рукопись Терентия Данилыча, «писанная по-русски довольно порядочным языком – таким языком, который и теперь не забраковала бы сама “Библиотека для Чтения”, а вы знаете, как она разборчива на языки» (ед. хр. 14. л. 1). Бурачок намекал на то, что Сенковский много критиковал стиль современных ему писателей, например упрекая Гоголя в использовании простонародной речи, а Бестужева-Марлинского – в излишней склонности к риторическому стилю. Автор «Библиотеки для чтения» настаивал, что говорить нужно «на языке современного общества и допускать всю разнообразность слога и оборотов разговора»7. Отсюда – также высмеянная Бурачком многолетняя вражда Сенковского против устаревших выражений, используемых в письменной речи, но не употребляемых в разговоре: «сей», «оный», «таковой» и другими. Так, в самом начале «Фантастических путешествий барона Брамбеуса» Сенковский писал: «<…> русская изящная словесность XIX столетия не хотела говорить русским языком XIX века; <…> она тайно покупала у повытчиков в числе прочего казенные местоимения «сей» и «оный», топила ими свои произведения как собственными дровами и безвкусно испещряла все свои строки; <…> она никак не соглашалась стряхнуть с себя пыль канцелярских форм, описывала даже любовь и ее прелести слогом думного дьяка Власа Афанасьева и заставляла меня, злополучного, думать на одном языке, на том, котором говорю я с порядочными людьми, а писать на другом, которым не говорит никто на земном шаре»8.
Главным героем «Повести без заглавия» стала писательница Акето-иль-бибе (анаграмма «Библиотеки»), которая родилась в Польше (намек на польское происхождение Сенковского), «она издавала, издает или будет издавать первостепенный русский журнал, под собственной фирмою» (ед. хр. 14. л. 4 об.). Редактором журнала значится у Бурачка Барон, который «есть или будет великий эмпирический чертолог своего, т.е. настоящего, прошедшего и будущего времени. Он до такой степени изучил чертовскую натуру, что, как говорят новейшие мыслители, даже проникнулся <...> его чертовскою натурою» (ед. хр. 14. л. 5 об.).
В другом месте рукописи указано, что в печати Барон выступал под псевдонимом – «Мирзе-КызеТюрюрюрюрюрюрюрюрюрюрюрю-джи-оглу» (ед. хр. 14. л. 12), намекая на один из псевдонимов Сенковского – Тютюнджю-оглу Мустафа-ага, появившийся в печати в 1827 г. в «Северной пчеле»9.
Бурачок в романе описал жизненный путь Барона до того, как он начал редактировать Акето-иль-бибе: «Он с первого шагу <…> нашел в Петербурге неисчерпаемые копи алмазов. <…> и прямо учредил Литературную компанию, под фирмою: Барон и Ко. Предприятие увенчалось колоссальным успехом». Это «предприятие» начало выпускать книги, которые моментально раскупались читателями, т.к. писались на потребу публике: «Книга за книгой, одна другой увлекательнее, появлялись и исчезали в книжных лавках. Не было науки, не было отрасли человеческих знаний, о чем бы не писал Барон, но как писал! Что глава – то новый взгляд, что книга – то переворот» (ед. хр. 14. л. 31 об.). Новым писателем были очарованы все: и читатели, и критики: «Не будет гиперболы, если скажу, что самые бойкие умы были ослеплены, увлечены этим неожиданным ярким блеском “полуденного” солнца. Все притихло, замолкло, присмирело, училось, подражало, наслаждалось. Одни лишь вдовы и дамы перенесли свои восторги, вздохи, ахи, слезы, удивленья из гостиной в гостиную, из будуара в будуар – читали, перечитывали, тысячу раз читали: про себя, с подругами, на вечерах, учили наизусть не только книги, строки и слова, но даже запятые». В результате барон «просто завел энциклопедическую книжную фабрику, какие в Лейбциге и Мюнхене давно будто бы действуют» (ед. хр. 14. л. 32). Пожалуй, даже не фабрику, иронично замечает Бурачок, «а, можно сказать, литературный желудок» (ед. хр. 14. л. 32 об.).
Третьим действующим лицом романа является «секретарь и наперсник Барона черт Бубантес, которого он для содействия в каких-то важных преобразованиях нарочно выписал у Его Мрачности Сатаны, как чиновника по особым поручениям» (ед. хр. 14. л. 5 об.). Этим персонажем Бурачок прямо отсылает читателя к герою повестей Сенковского «Большой выход у Сатаны» и «Записки домового» − «нечистому духу журналистики» черту Бубантусу, который исполнял у Сенковского при Сатане двойную должность − «придворного клеветника и издателя ежедневной газеты», официального печатного органа ада, под заглавием «Лгун из лгунов»10.
Наконец, четвертым главным героем романа Бурачка стала Ольга Петровна Русская – «княжна, а старый ее дворецкий величает ее обыкновенно по батюшке − Публика Петровна − и говорит, что в Святках есть латинское имя Публика» (ед. хр. 14. л. 6). В рукописи дана развернутая характеристика Публики Петровны: «<…> девица, отлично воспитанная на парижский манер, довольно учена, любит словесность, читает журналы, особливо иностранные, очень моложава, чтобы не сказать молоденькая, весела
Русский
English