Soviet Journalism and Russian Emigre Art on the Poem "905" by Boris Pasternak
Сергеева-Клятис Анна Юрьевна
кандидат филологических наук, старший научный сотрудник кафедры литературно-художественной критики и публицистики факультета журналистики МГУ имени М.В.Ломоносова, annaklatis60@yahoo.com
Anna Yu. Sergeeva-Klyatis
PhD, Senior Researcher, Chair of Literary Criticism and Publicism, Faculty of Journalism, Lomonosov Moscow State University, annaklatis60@yahoo.com
Аннотация
Статья представляет собой краткий обзор советской критики, посвященной разбору поэмы Б. Пастернака «905-й год». Во внимание автором статьи принимаются в основном рецензии, вышедшие по горячим следам только что опубликованной поэмы (1927). В статье вскрываются искажения или неадекватные прочтения текста поэмы современными Пастернаку критиками.
Ключевые слова: творчество Пастернака, революционные поэмы; советская литературная критика.
Abstract
The article is the short survey of the soviet critical work, which was dedicated to analysis of Pasternak’s poem “Year 905”. The author of the article takes into consideration in general the reviews edited soon after the poem (1927). The deformations and unequal perusals of the poem by the contemporaries of Pasternak are in the centre of the article.
Key words: Pasternak’s creative work, revolutionary poems, Soviet literary critics.
2 июля 1925 г. Б. Пастернак признавался в письме М. Цветаевой: «Мне живется очень трудно, и бывают времена, когда я прихожу в совершенное отчаянье. Я пишу Вам как раз в один из таких периодов»1. Отчаянье Пастернака было вполне понятным в свете постоянного и безысходного безденежья, которое переживала в это время его семья. Несвойственная поэту расчетливость, оправданная тяжелейшим материальным положением, проявилась в выборе темы для творчества. Об этом выборе Пастернак поведал в письме Я.З. Черняку, с которым в это время дружил и сотрудничал: «Я давно уже опять на мели. Подробно расскажу при личном свидании. Но с этими мелями надо попытаться покончить раз навсегда, мне хочется отбить все будки и сторожки откупных тем, дольше я терпеть не намерен. Хочу начать с 905 года»2. Поэму, задуманную с такими непоэтическими целями, Пастернак с самого начала ценил невысоко: «Я работал и работаю над поэмой о 1905 годе, − писал поэт, отвечая на анкетный вопрос. – Вернее сказать, это не поэма, а просто хроника 1905 года в стихотворной форме»3.
Однако была и другая причина, по которой Пастернак взялся за революционную тему, эта причина уже рассматривалась им, когда он в 1924 г. начинал работать над «Высокой болезнью» − поэмой, посвященной гибели лирики. В 1926 г., отвечая на анкету «Ленинградской правды», Пастернак сказал: «Вы говорите, что стихов писать не перестали, хотя их не печатают, изданных же не читают. Ценное наблюдение, хотя не оно меня убеждает в упадке поэзии − мы пишем крупные вещи, тянемся в эпос, а это определенно жанр второй руки. Стихи не заражают больше воздуха, каковы бы ни были их достоинства. Разносящей средой звучания была личность. Старая личность разрушилась, новая не сформировалась. Без резонанса лирика немыслима»4.
Поэма «905-й год» явилась попыткой эпоса более очевидной, чем «Высокая болезнь». Это было не столько тематическое, сколько родовое встраивание Пастернака в эпоху, эпос до тех пор не был сферой приложения его творческой энергии, теперь – вынужденно – стал. В 1927 г. Пастернак отчитывался: «Больше года я работал над книгой “1905 год”, которая будет состоять из отдельных эпических отрывков. Эта книга выйдет не раньше весны в ГИЗе. Я считаю, что эпос внушен временем, и потому в книге “1905 год” я перехожу от лирического мышления к эпике, хотя это очень трудно»5.
Однако по ходу работы поэма о 1905 г., задуманная как исключительно эпическое произведение, стала наполняться органичным для Пастернака лиризмом, расширяться тематически, отпочковывая дополнительные сюжетные ходы (из главы о «Потемкине» фактически вырос «Лейтенант Шмидт»). А после издания книги революционных поэм Пастернак уже смотрел на свою работу принципиально иначе. В письме К. Федину он пояснял свои задачи так: «Когда я писал 905-й год, то на эту относительную пошлятину я шел сознательно из добровольной идеальной сделки с временем. <…> Мне хотелось дать в неразрывно-сосватанном виде то, что не только поссорено у нас, но ссора чего возведена чуть ли не в главную заслугу эпохи. Мне хотелось связать то, что ославлено и осмеяно (и прирожденно дорого мне) с тем, что мне чуждо, для того, чтобы, поклоняясь своим догматам, современник был вынужден, того не замечая, принять и мои идеалы»6. Как хорошо знакомо нам, современникам советской эпохи, благородное писательское стремление – под покровом расхожей темы и революционного азарта скрыть двойное и тройное дно подтекста! Пастернак стоял у начала этого пути.
Надо заметить, что советская критика отнеслась к его эксперименту с разной глубиной прочтения и поэтому преимущественно – с энтузиазмом, на что прежде всего рассчитывал автор, создававший иллюзию перехода из разряда сомнительных и сомневающихся в разряд благонадежных. Это стремление было отмечено. Среди отзывов встречались лозунговые, носившие откровенно социальный характер. Такова характерная для времени заметка В.О. Перцова «Новый Пастернак». Целью автора было наконец-то вписать поэта-индивидуалиста, поэта-лирика, намеренно отгораживающегося от эпохи («ладонью заслонясь»), в контекст актуальной − советской поэзии: «Жизнь раскачала Пастернака. Он поворачивает сейчас под каким-то решительным углом. Смысл тончайших словесных построений Пастернака только сейчас начинает раскрываться. Его поэзия, оснащенная новой и революционной темой, начинает поступать в широкий общественный адрес. Воздержание кончается. Реальный внешний мир революции протиснулся в поэтическое сознание»7.
Какова метафора преодоленного сопротивления! Огромный внешний мир «протискивается» в узкое творческое сознание поэта – фактически рождение наоборот. Критик отдает себе отчет в том, что перед ним именно эксперимент (уж слишком странен для Пастернака его новый стиль), но характер экспериментальности остается им неразгаданным. Тот самый лиризм, который окрашивает эпические фрагменты поэмы и позволяет говорить о вечном в рамках временного, представляется критику пережитком, который Пастернаку еще предстоит преодолеть: «Так называемая “созвучная” тема переносила центр тяжести в плоскость учета воспринимающей среды. О “1905 годе” поэту нельзя было писать “для себя”. Это сырье требовало нового способа обработки. Пастернак должен был принимать в расчет аудиторию и опираться на ее текущий опыт. Он должен был воздействовать. Новая поэма приобретала значение экспериментальной работы»8. Лирическую составляющую критик разрешал оставить поэту только как костыли, без которых он, по своей немощи, не может обойтись.
Совершенно иначе звучит оценка поэмы в рецензии Н.Л. Степанова, в будущем − знаменитого исследователя В. Хлебникова, на книгу пастернаковских революционных поэм. Взгляд филолога очевидным образом побеждает социально-политический подход. Для критика очевидно, что лиризм и личностное восприятие истории – не частный прием и не пережиток прежней поэтической манеры, а главный структурный принцип поэмы: «В “905 годе” Пастернак еще стоит между лирикой и эпосом: история живет здесь биением лирического пульса, эпос оттеснен здесь интимностью, свойственной Пастернаку-лирику <…> это “лирическое” восприятие истории создало особый ракурс ее, тот “интимный пафос”, которого так недостает современным поэтам. Поэтому Пастернаку так удались автобиографические стихи о 905 году, где события эпохи пропущены сквозь личное мироощущение поэта…»9. Сравнивая «905-й год» с «Лейтенантом Шмидтом», Степанов называет первую поэму «автобиографическими стихами», оценивая ее много выше второй: «В них Пастернак достиг той “простоты”, которая явилась результатом огромной работы. Им упрощается синтаксис и сложность построения образа, ритмико-интонационную напряженность сменяет равновесие между интонацией и ритмической инерцией. Стих ориентируется на «прозаичность» и естественность интонации…»10. Степанов подбирает определение для жанра пастернаковских поэм: он называет их лирическим эпосом − в таком подходе сказывается историко-литературное освоение материала.
При всей тонкости и точности анализа Степанова стоит заметить, что и он работает только с крупными категориями – форма выражения, жанр, общая интонация, угол зрения. Однако совсем не ведется разговор о приеме, поэтических средствах, словесном выражении. Слово «простота», которое задолго до самого Пастернака Степанов применил к его поэзии, означает не совсем то, что вложит в него Пастернак «Второго рождения» − «Нельзя не впасть к концу, как в ересь, // В неслыханную простоту»11. Разница прежде всего в масштабе. Пастернак, употребляя эту формулу, мыслил мелкими и при этом самыми существенными для поэта категориями: синтаксис, лексика, рифма. Но анализа поэтики советские критики сторонились…
Еще рельефнее это видно в благожелательной по отношению к Пастернаку статье В.А. Красильникова, который начинает ее с восторженного выдоха: «Наконец-то Гиз соблаговолил издать два сборника Б. Пастернака − “Две книги” (“Сестра моя жизнь” и “Темы и вариации”) и “Девятьсот пятый год”»12. Когда автор говорит о лирических книгах Пастернака, он вспоминает об особом пастернаковском словоупотреблении, об ассоциативных цепочках образов и специфических сравнениях, но как только речь заходит о «905-м годе», идеология безоговорочно побеждает поэтику. Таков материал – революционная тема чуждается мелочей: «Все зарисовки 1905 года (исключая “Детства”) написаны в жанре исторической хроники, как пересказ фактов. Поэт употребил все свое блестящее мастерство для того, чтобы страницы архивов засияли живой революцией: динамические картины восстания на “Потемкине” сменяются демонстрацией крестьянских расправ с помещиками, уличных городских баррикад и забастовок. Торжествуют мелочи − в подборе исторических черточек во всей грозной красе предстает эпоха первого массового дела, когда, казалось, “в воздух были вогнаны гвозди”»13.
Для Красильникова, так же как и для других критиков эпохи, главным вопросом остается – насколько Пастернак свой. Вопрос этот решается, конечно, на уровне мысли и темы, охвата материала, способов его типизации, имеет значение, что сказано − как сказано, не имеет значения. «Важно то, − констатирует другой критик И.Сергиевский, − что, покинув “переставшую звучать” лирику, спустившись с ее философских высот к живой исторической действительности и поднявшись до грандиозной социальной темы, он [Пастернак. – А.С.-К.] ни разу не изменил своей художественной совести, ни разу не пошел на сделку со своим поэтическим “нутром”. Важно то, что, ломая свою старую художественную систему, он сумел до конца овладеть новым, доселе таким чуждым для него материалом. Важно, наконец, что в своей борьбе за эпос он сумел подойти вплотную, встать лицом к лицу с той современностью, отголоски которой до сих пор только слышались в динамических вихревых образах его лирики»14. Другими словами ту же тему варьирует в своей статье И.С. Поступальский: «Е
Русский
English