Радиожурналистика в эпоху конвергенции

Ссылка для цитирования: Крамер А.Ю. Радиожурналистика в эпоху конвергенции // Медиаскоп. 2017. Вып. 1. Режим доступа: http://www.mediascope.ru/2281

© Крамер Александр Юрьевич
кандидат культурологии, старший преподаватель филологического факультета Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина (г. Санкт-Петербург, Россия), aykramer@gmail.com

Аннотация

Анализ развития «конвергентной журналистики» на протяжении последних двадцати лет показывает, что журналистика в целом и радиожурналистика, в частности, оказались достаточно внутренне устойчивыми к «техноутопии»: создания внутренне целостного «кросс-медийного», или «мультимедийного», типа журналистского произведения так и не произошло, несмотря на серьезные сдвиги в технологиях и практиках медиабизнеса. Причины и возможные последствия этого исследуются в настоящей статье с применением методов культурологического анализа (воспроизводство культурных объектов, овеществление / развеществление и артефакт / практика).

Ключевые слова: журналистика, радиожурналистика, конвергенция, трансмедиа, кроссмедиа.

Журналистика как «культурный объект»

Для начала – несколько исходных положений.

Первое: мы исходим из того, что журналистика в целом (и радиожурналистика, в частности) существует в культуре как «культурный объект» – в смысле, который вкладывал в это П. Бурдье (2005), а также в единстве процессов «распредмечивания» чего-либо в «человеческое содержание» (Каган, 1996) и «опредмечивания» этих содержаний в культурно значимые артефакты (материальные объекты). При этом в логике воспроизводства культуры существует единство артефакта и практики, так, что артефакт порождает практику и распредмечивается в ней, практика же опредмечивается и сворачивается (Налимов, 1979) в артефакт.

Второе: практики мы понимаем в логике «теории практик» как систему возможных в культуре в данном месте и времени: (а) знаний и умений в решении практических задач; (б) правил и норм, стоящих за этими знаниями и умениями; (в) объяснительных парадигм, стоящих за правилами и нормами. Практики порождают идентичности, статусы, институты и идеологии – и изменяют через них социальную реальность (Волков, Хархордин, 2008). Артефакты как результат опредмечивания практической деятельности выступают как порождающие стиль жизни факторы восприятия, оценивания и действия. Журналистика в связи со сказанным представляется нам как одновременно некий класс специфических практик и как система артефактов, порождаемых этими практиками и служащих для их воспроизводства.

Третье: на протяжении последних 10–15 лет фиксируется нарастающий кризис журналистики, прежде всего в связи с «цифровизацией», «интернетизацией» и последующим резким изменением всего комплекса журналистских практик. Среди ключевых для понимания сути кризиса – проблема трансформации журналистских стандартов и, в частности, роли такого понятия, как «объективность» (Корконосенко, 2012; Russial, Laufer, Wasko, 2015); вопрос о сущности журналистского мышления в связи с ростом развлекательности; вопрос о журналистской идентичности в «цифровую эпоху» и можно ли, например, считать журналистом дрон с видеокамерой (Phillips, 2015); вопрос, станет ли журналистика придатком «экономики big data», и, вне зависимости от «да или нет», будут ли знания и умения студентов-журналистов адекватны актуальным практикам будущего (Creech, Mendelson, 2015).

Сказанное касается и радиожурналистики: вопрос «изменилась ли сущность радиожурналистики», поставленный изначально в связи с появлением подкастов и интернет-радио (Tacchi, 2000), усилился на фоне «общей конвергентности» СМИ, причем единства в осознании перспектив «цифровой журналистики», хотя бы в теории, не наблюдается (Ala-Fossi, Lax, O'Neill, Jauert et al., 2015).

Четвертое: сложившаяся ситуация, как представляется, требует пересмотра большинства существующих теоретических положений о сущности журналистики (подр. см.: Steensen, Ahva, 2015) с учетом уже произошедших изменений в практиках всех СМИ.

Журналистика как система практик и артефактов

В настоящий момент знание о сути журналистики весьма фрагментарно и разбросано в смежных с журналистикой областях – филологии, социологии, психологии, политологии, moral studies и др. Не вдаваясь в обсуждения, мы рискнем сложить из известных нам фрагментов достаточно очевидную, на наш взгляд, формулу: сущность журналистики как практики есть оперативная актуализация адекватных миру общественно значимых смыслов.

При этом артефакт «журналистское произведение» − конечный продукт работы журналиста − существует только в момент осмысления, актуализации смысла, это принципиально важный момент. Мы отталкиваемся от подхода, сформулированного М. Мамардашвили (2011: 110): журналистское произведение существует только в момент контакта с ним, и никак иначе; заметим, что этот момент вовсе не обязательно (хотя чаще всего) совпадает с моментом чтения, смотрения «глазами здесь и сейчас видимого репортажа» или слушания «ухом сейчас слышимой радиопередачи».

Подчеркнем, что речь идет именно о смыслах как результате работы «презумпции осмысленности» (Лотман, 2005: 665). При таком подходе «центр деятельности» журналиста будет включать в себя и «информацию», и «знания, необходимые сообществу» (Borden, 2007: 50), и «понимание» (Корконосенко, 2015) , и даже «трансцендентальные иллюзии» (Luhmann, 2000) – все они подразумевают актуализацию общественно значимых смыслов, которые сворачиваются и опредмечиваются в «журналистское произведение» – артефакт, центральный для воспроизводства журналистики как «культурного объекта».

Необходимо при этом учитывать, что институт СМИ включает в себя, кроме журналистских практик, также и «множество организаций и средств сбора и доставки информации», по определению С. Корконосенко (2010: 12) – они же «инструменты массового распространения» (Бурдье, 2002: 102). Эта система смежных артефактов и практик (производство, менеджмент, продажи, ремонт оборудования, энергообеспечение и т.д.) делает контакт журналистского произведения с «потребителем» опосредованным и не мгновенным (так, в случае прямого эфира мы говорим лишь об очень быстром контакте). Оперативность – это не цель (Ким, 2006: 120), а свойство, производное от технологических особенностей того или иного СМИ.

Поэтому очень важно понимать, что собственно журналистские практики создания «произведений» могут быть вообще никак не связанными с возможностями «средств доставки до всеобщего сведения», но форма и формат журналистского произведения (которое и будет подвергнуто пониманию уже как «медиатекст») вне зависимости от творческих намерений журналиста полностью определяются технологией производства и распространения. Смысл в процессе создания актуализирует журналист, но само журналистское произведение, подлежащее пониманию и осмыслению, формирует технология каждого конкретного СМИ.

Специфика радиожурналистики

Эфирное радио имеет «потоковую» природу; вернуться в начало передачи для лучшего понимания невозможно. Это очевидно (подкасты не в счет). Также очевидно, что радио невидимо (воспринимается на слух). Что из этого следует?

Потоковая природа радио (а также телевидения и музыки), «разворачивает» заранее неизвестную форму целого во времени, это, по формуле Б. Асафьева (1971: 23) «форма как процесс»; в радиожурналистике наиболее близок природе радио жанр прямого репортажа с места события. В процессе восприятия «потока» мы, в сущности, имеем дело с «проживанием акустических событий» (sonic experience), каждое из которых может быть рассмотрено как «акустическая мизансцена» (Ferrington, 1994; Beer, 2007) – срез «звукового ландшафта» (soundscape), связанного с повседневным опытом слушателя. Как показывают исследования (Davies, Adams, Bruce, Cain et al., 2013), именно «звуковой ландшафт» (саундскейп) определяет «чувство места» в связи со значимыми социальными ситуациями в смысле Э. Гофмана (2009: 199). Разворачивая метафору мизансцены, скажем так: любое звучащее так или иначе оказывается связанным с повседневным опытом слушателя; для актуализации смысла любые звучащие элементы должны быть подобраны журналистом и звукорежиссером так, чтобы быть, как минимум, узнаваемыми.

И в этом смысле радиожурналистика прямо оперирует четырьмя основными поведенческими моделями, или типами «акустических мизансцен», повседневного опыта: 1) модель «чтения газеты» – когда радиопередачи имеют четкую рубрикацию, звучащие заголовки и тексты, звуковые иллюстрации; 2) модель «слушания концерта» – звучание музыки по заранее известной или неизвестной слушателю программе (вариант – «музыка по заявкам») и конферанс; 3) модель «присутствия на спектакле» – от радиотеатра в чистом виде и разных вариантов театрализации, вплоть до интерактивных шоу и квестов – до новостного инфотэйнмента, когда любая новость может быть представлена в виде «стилизованного драматического представления продолжительностью не более 45 секунд» (Postman, 2006: 103); 4) модель «общения в компании» – от диалогов до «митинга» включительно. В этих моделях в разных сочетаниях используются одни и те же инструменты радиожурналистики. Во-первых, речь и пение. Во-вторых, музыка и тишина. В-третьих, «интершумы» – «сцены» или «срезы» звукового ландшафта. В-четвертых, спецэффекты – как звуки реального мира, так и «виртуальные звуковые образы, по своим акустическим характеристикам не имеющие аналогов в реальном мире» (Кущ, 2013: 20).

Специфику радиожурналистики определяет распредмечивание ситуации, в которой здесь и сейчас ведется рассказ (или происходит событие). На этом распредмечивании основан эффект соприсутствия событию (место события – эфир), определяемый прежде всего через опознаваемые фрагменты саундскейпов, которые связываются в опыте журналиста и слушателя с реальными или воображаемыми социальными ситуациями. В этом смысле «радиожурналистским произведением» – за исключением разве что предварительно смонтированного репортажа, – может считаться только запись с эфира.

Радиожурналистика и проблема «псевдособытийности»

Одной из наиболее острых проблем радиожурналистики, особенно в последние десять лет, является фундаментальная проблема «псевдособытийности» (Хорольский, 2009: 84), или, иначе, проблема потери документальной достоверности, у которой можно выделить два главных аспекта.

Первый из них связан с происходящим на наших глазах радикальным сломом слушательских практик, суть которого – в чрезвычайной распространенности, по крайней мере, среди молодежи, практик повседневного фонового слушания музыки (а также аудиокниг, радиоспектаклей и т.п.) в наушниках. В этих практиках звучащее в наушниках выступает как своеобразный «фильтр», трансформирующий восприятие окружающей среды, вплоть до полной «подмены» или даже «приватизации» звукового ландшафта (Emmerson, 1994; Bull, 2000; Бунич, 2014; Frith, Ahern, 2015). Главным следствием становится потеря опознаваемости «звуковых мизансцен» в и�