Проблема практической демаркации науки и лженауки на российском научном поле

The Problem of Practical Demarcation between Science and Pseudoscience in the Russian Scientific Field

Сергеев Александр Генрихович
член Комиссии РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований, algen@yandex.ru

Alexander G. Sergeev
Member of the RAS Commission on the Fight against Pseudoscience and Falsification of Scientific Research, algen@yandex.ru

Аннотация

Статья создана на основе доклада, прозвучавшего в рамках форума «Медиа в современном мире. 54-е Петербургские чтения» в Санкт-Петербурге 23 апреля 2015 г. Наука постоянно сопровождается своего рода тенью − лженаукой. Это собирательное название для разнообразных концепций и видов деятельности, которые с различными целями мимикрируют под науку. Проблема, однако, заключается в том, что не существует четких формальных критериев для различения науки и лженауки.

Ключевые слова: лженаука, научная теория, экспертное сообщество, знание.

Abstract

The paper is based on a report made as part of the forum “Media in the Modern World. 54th Petersburg Readings” held in St. Petersburg on April 23, 2015. As a matter of fact, science is always accompanied by its shadow, pseudoscience. The latter is a collective name for all kinds of concepts and activities that, for various purposes, disguise as science. However, there are hardly any clear formal criteria enabling one to demarcate between science and pseudoscience.

Key words: pseudoscience, scientific theory, expert community, knowledge.

Если задать вопрос о том, какой фактор в наибольшей степени влияет на качество жизни в масштабах столетий, то окажется, что это не общественный строй, не природные ресурсы и не военные успехи. «В истории человеческого развития существует один фактор, который многократно превышает по своему действию все другие. Этот фактор − наука», − констатирует Андрей Мовчан, руководитель экономической программы Московского центра Карнеги¹.

Британский физик Дэвид Дойч, один из авторов концепции квантового компьютера, идет дальше и утверждает, что в основе любой проблемы человека или человечества лежит недостаток знания. А поскольку рано или поздно возникают проблемы сколь угодно большого масштаба, залогом долгосрочного выживания человечества, по Дойчу, является лишь постоянное расширение знаний².

Единственный надежный источник объективного знания − это наука. Но что это такое? Кажется очевидным, что это область, где ученые выполняют сложные вычисления и говорят замысловатыми терминами. Но термины в эзотерике не уступают по сложности научным. А у астрологов спрос на точные астрономические эфемериды выше, чем у астрономов. Расчеты нужны астрологам для имитации научности, и они демонстративно ведут вычисления с точностью, которая выше, чем обычно нужна астрономам. Это показывает, что очевидные поверхностные критерии научности не работают.

Более удачно определение науки через род и видовое отличие. По своему роду наука − это метод познания. Существуют и другие методы познания: художественный опыт, физическая культура, религия и т.п., но отличительной чертой науки среди них  является ее невероятная прикладная успешность. Именно благодаря науке появились глобальные средства транспорта и связи, сократился тяжелый физический труд, вдвое выросла средняя продолжительность жизни. В истории, по-видимому, нельзя назвать ни одного явления, которое бы столь же радикально изменило лицо цивилизации, как наука. По масштабу последствий для человечества научно-техническую революцию можно сопоставить только с неолитической революцией, когда появление сельского хозяйства привело к переходу от кочевого образа жизни к оседлому.

Колоссальные успехи науки обеспечили ей привилегированное положение в обществе. Это отражается даже в языке: в английском языке принято обращение к ученому  «доктор» или «профессор», а не просто «мистер», как к любому другому, человеку, будь он даже президентом. Ученые получают невозвратное общественное финансирование грантов, строительства институтов, научных установок. При этом от ученых требуют не гарантий успешности, а лишь добросовестности. В счет прежних заслуг науки общество доверяет исследователям и надеется, что они продолжат улучшать  благосостояние общества. По той же причине мы позволяем науке формировать  учебные программы, кладем ее в основу экспертизы − как технической, так и судебной. Мы больше доверяем лекарствам, действенность которых подтверждена научно, чем рецептам «самодеятельных» целителей. Все это вместе делает слово «наука» мегабрендом, то есть глобальным символом всего самого передового, эффективного и вызывающего доверие.

Хотя среди других методов познания есть очень ценные, например, такие как изобразительное искусство, нигде больше не было достигнуто долгосрочной практической эффективности, сравнимой с наукой. Поскольку общественное стимулирование науки велико, а барьер вхождения в нее достаточно высок, возникает естественный соблазн выдавать ненаучную деятельность за научную, чтобы получать те бонусы, которые полагаются науке. Это и есть лженаука.

Лженауку можно определить как паразитирование на мегабренде науки. Контрафактное использование коммерческого бренда считается правонарушением по той причине, что производитель поддельной продукции эксплуатирует чужие инвестиции в репутацию бренда и злоупотребляет доверием потребителей. Аналогично лжеученые занимаются деятельностью, которая по внешним признакам похожа на научную, но не реализует научную методологию познания и не позволяет надеяться на плоды, которые дает наука. Основная цель лженауки − обманом получить общественные средства и признание, которыми социум готов поощрять настоящую науку.

Недостаточность содержательных признаков науки

Естественно возникает вопрос: как отличить лженауку от науки? Где у науки ее фирменные голографические марки, защищающие от подделок? Этот вопрос, известный как проблема демаркации, обсуждался в философии науки на протяжении всего XX в. и до сих пор не получил окончательного ответа. Выше мы уже отмечали, что очевидные внешние признаки науки не годятся для решения проблемы демаркации, поскольку наукоподобие легко имитировать. Менее очевидно, что и более глубокие содержательные признаки также не годятся для уверенного определения научности.

Должна ли научная теория быть верной? Не обязательно. Классическая механика, изучаемая в школе, устарела и не является лучшей теорией, описывающей физический мир. В первой половине прошлого века она была опровергнута теорией относительности Эйнштейна,  точнее описывающей физику быстродвижущихся тел, и квантовой механикой,  точнее описывающей поведение микрообъектов. Тут важно подчеркнуть, что дело не только в точности. Теория относительности дает явлениям принципиально другие объяснения. В ней, например, вообще нет понятия силы гравитации. Вместо этого говорится об искривлении пространства-времени, из-за которого тела без воздействия каких-либо сил движутся по кривым траекториям. Следовательно, это принципиально другая концепция. В квантовой механике также все устроено по-другому − это не уточненная теория Ньютона, а совершенно иная теория. Теория Ньютона не просто неточна − она неверна по сути. Однако она эффективно работает в качестве приближенной теории и поэтому остается вполне научной.

Могут ли научные теории противоречить друг другу и экспериментам? Могут. Отклонение движения Меркурия от предсказаний классической механики было обнаружено еще в XIX в. Но никто не ставил под вопрос теорию Ньютона. Вместо этого стали искать планету Вулкан, которая теряется в лучах Солнца и возмущает своим тяготением орбиту Меркурия. По мнению Имре Лакатоса, это классический пример защитной гипотезы, которая дает возможность пользоваться научной теорией, несмотря на эксперименты, которые ей противоречат³.

Сегодня эксперименты с нейтрино уже показали, что общепринятая теория элементарных частиц, называемая стандартной моделью, неполна. Но за отсутствием лучшей альтернативы от нее не отказываются и не признают ее ненаучной. Теория относительности и квантовая механика  подтверждены множеству экспериментов, но их не удается непротиворечиво объединить. Их совместное применение для описания черных дыр, в которых одновременно важны квантовые и гравитационные свойства материи, приводит к неустранимым (в рамках этих теорий) парадоксам. Значит, одна из этих теорий неверна (а может быть,  обе) и нужна новая, более общая теория.

Но и без экзотических частиц и черных дыр в науке широко используются феноменологические теории, построенные на поверхностных моделях, далеких от подлинного понимания сложных явлений. Таковы, например, все теории в области психологии. Феноменологические теории практически всегда в той или иной мере противоречат эксперименту. От них требуется, чтобы они работали (пусть даже не вполне надежно, а с какой-либо вероятностью) в узкой области, для которой они были предназначены. Такие теории живут до тех пор, пока им на смену не приходят другие теории, более соответствующие опыту. Лучше иметь плохую теорию, чем не иметь никакой, и это вполне научно.

Выводятся ли научные теории из экспериментов? Нет, если не брать в расчет простейшие эмпирические закономерности. Теории изобретаются  произвольным образом в попытке найти целостное объяснение комплексу наблюдаемых явлений. Затем они подвергаются разнообразным проверкам. Часто в основе научного творчества лежат математические структуры, в которых усматривается подобие реальным процессам. В других случаях за основу берут различные образы, аналогии или модели речи. Но эксперимент нельзя сделать первоосновой теории, поскольку ни его постановка, ни интерпретация результатов невозможны без выработанного заранее теоретического языка. На этот факт часто ссылаются, говоря, что эксперимент нагружен теорией.

Все ли научные утверждения должны быть непосредственно проверяемыми? В сложных теориях проверить обычно можно только отдельные предсказания, да и то лишь косвенно. Например, в квантовой механике активно используется понятие виртуальных частиц и состояний, которые принципиально ненаблюдаемы, но без которых не удается объяснить известные эксперименты. Одной из проверок стандартной модели элементарных частиц стало обнаружение бозона Хиггса на Большом адронном коллайдере. Степень косвенности измерений при этом была очень велика. Сначала строились теоретические предположения о том, как ведут себя частицы при столкновении, при каких обстоятельствах рождается бозон, на какие частицы и с какой вероятностью он распадается, куда летят продукты распада, как они поглощаются элементами детекторов, как потом срабатывают эти элементы и т.д. И лишь после анализа статистики таких косвенных измерений делался вывод о подтверждении теории, которая предсказывает существование бозона.

Конечно, хотя бы некоторые предсказания научной теории должны допускать проверку: научная теория должна быть принципиально фальсифицируема, иначе она становится бессодержательной, с практической точки зрения. Это так называемый критерий Поппера, который часто абсолютизируют и считают «серебряной пулей», позволяющей отличить науку от лженауки. Однако при всей важности критерия Поппера он работает не всегда. Например, есть теории, которые, формально соответствуя критерию Поппера, не удовлетворяют ему практически, поскольку для их проверки требуются заведомо недоступные человечеству ресурсы. Таковы, например, теория струн и мультиверсные космологические модели. Иногда со временем для таких теорий удается придумать реалистичный способ косвенной проверки, но было бы неправильно ставить научность теории в зависимость от того, придуман ли уже так