Белинский и музыка

Belinsky and Music

К 200-летию со дня рождения В.Г. Белинского

Лапшина Галина Сергеевна
кандидат филологических наук, доцент кафедры истории русской журналистики и литературы факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова, lapgal@pochta.ru

Galina S. Lapshina
PhD in philology, Associate Professor at the chair of history of Russian journalism and literature, Faculty of Journalism, Moscow State University, lapgal@pochta.ru

Аннотация
Статья ставит целью привлечь внимание к музыкальным интересам В.Г. Белинского, которые до сих пор практически не учитывались при реконструкции его личности. Музыка занимала большое место в духовном мире критика и была важнейшей составляющей его эстетической концепции. Это следует и из переписки Белинского, и из его публичных выступлений, которые анализируются в статье.

Ключевые слова: поэтическое содержание музыки, музыка – мелодия души, музыка и лирическая поэзия, увлечение творчеством Шуберта, преклонение перед оперой, высокая оценка музыки Бетховена.

Abstracts
The goal of this article is to attract attention to the music interests of V.G. Belinsky, which so far have been almost totally unconsidered when reconstructing Belinsky’s personality. Music represented a significant part of the critic’s spiritual values and was the most important component of his aesthetic concept. These facts follow from both the correspondence and the public speeches of Belinsky, which are analyzed in the article.

Key words: poetic substance of music, music as the melody of soul, music and lyrical poetry, passion for creative works of Schubert, admiration of opera, high appraisal of Beethoven’s music.

Белинский и музыка… Сопоставимы ли эти понятия? «Неистовый Виссарион», воскликнувший: «Социальность, социальность − или смерть! Вот девиз мой. <…> Отрицание – мой бог»¹, и Белинский – автор строк: «…музыкальная пьеса… потрясая все существо наше сладостными ощущениями, совершенно невыговариваема в своем содержании, потому что это содержание непереводимо на человеческое слово», или – «…это мелодия сердца, музыка души, непереводимая на человеческий язык и тем не менее заключающая в себе целую повесть, которой завязка на земле, а развязка на небе…»², – как соотнести их?

Чем была для Белинского музыка? Лишь сладостным ощущением или и важнейшей составляющей его эстетических воззрений? Откуда пришла она к нему? Если судить по письмам Белинского, музыка вошла в его жизнь из «премухинской гармонии». Действительно, именно после того как он осенью 1836 г. более двух месяцев прожил в имении Бакуниных, в письмах 1837 г. он в первый раз высказывает свое трепетное отношение к музыке. Так, в сентябре 1837 г. он пишет М. Бакунину о том, что был в театре на опере «Роберт-Дьявол», который «местами потряс» его. На другой день посетил музыкальный вечер: «Одно место из одной сонаты Бетховена произвело на меня такое же могущественное впечатление, как многие места из игры Мочалова в роли Гамлета»³. Через некоторое время Белинский признается Бакунину: «Вчера, например, я… слушал septuo [септет] Бетховена со слезами восторга на глазах, трепетал от звуков, которые так неожиданно и так сильно заговорили в моей душе…»⁴. И чуть позже: «Целый день душа плавала в музыке, состоявшей немного из диссонансов, но больше из грустной мелодии»⁵. Отзвук Премухино, где на Белинского особое влияние оказали, несомненно, сестры Михаила, есть и в письме к Бакунину от 10 сентября 1838 г.: «…женщина может многое в искусстве глубоко понимать непосредственно, своим чувством, особенно такие произведения, которых субъективное понимание есть в то же время и объективное. Музыка для женщины доступнее всех искусств»⁶. Даже почти через семь лет он признается в письме сестрам Михаила: «…если что-нибудь живо напоминало мне Прямухино – и ваши образы, ваши голоса, ваша музыка и пение овладевали всем существом моим…»⁷.

Но был и кружок Н. Станкевича, человека, который «всегда и для всех был авторитетом, потому что все добровольно и невольно сознавали превосходство его натуры над своею»⁸. Он тоже прошел через обаяние Премухино, картину жизни в котором с некоторой грустью нарисовал в письме, адресованном туда Бакунину и Белинскому: «Ты, Белинский и Ефремов теперь живете вполне. Прекрасные осенние дни, прогулки, музыка, беседа внизу и беседа наверху, искусство, философия, общее наше будущее – все это вы переберете в твоей маленькой комнатке, под навесом табачного дыма. Завидую от всей души…»⁹. Однако для Станкевича музыка много значила еще с юности, он знал ее, любил, ходил в оперу, скорее всего, именно она способствовала его сближению с Л. Бакуниной.

А. Герцен несколько иронически описал в «Былом и думах» музыкальные интересы кружка Станкевича: «Философия музыки была на первом плане. Разумеется, о Россини и не говорили, к Моцарту были снисходительны, хотя и находили его детским и бледным, зато производили философские следствия над каждым аккордом Бетховена и очень уважали Шуберта. Наравне с итальянской музыкой делила опалу французская литература…»¹⁰. Что касается увлечения Ф. Шубертом, то здесь Герцен совершенно прав. Станкевич в одном из писем Л. Бакуниной пишет: «Я рад, что Вам нравится музыка Шуберта. Право, не знаешь, что назвать у него лучшим…»¹¹. Ниже мы будем касаться и преклонения перед Шубертом Белинского. Сейчас же, говоря о Станкевиче, как авторитете для друзей, мы должны и несколько опровергнуть приведенное выше утверждение Герцена (которое кочует из текста в текст многих историко-литературных работ). Отнюдь не философское восприятие музыки ощущается в письме Станкевича Я. Неверову от апреля 1835 г.: «“Роберт”, не знаю почему, не слишком мне нравится. Музыка первых двух актов не производит на меня действия; но в последних трех она мне нравится… Ты помнишь невидимый хор, поющий с Бертрамом? Мелодия прелесть как хороша! А звенящий аккомпанеман? Он на меня сильно действует…»¹². Позже Станкевич из Берлина напишет братьям о своих впечатлениях от итальянской оперы: «…“Норму” недавно стали давать на нашем (королевском) театре… Музыка итальянская, не глубокая, но иногда полная жару, поджигающая…»¹³. В это же время он считает необходимым сообщить, что ходил в оперу слушать «Свадьбу Фигаро» Моцарта¹⁴. О том, что и Станкевич, и Белинский отнюдь не философски-абстрактно воспринимали музыку, свидетельствует и письмо Белинского Н. Станкевичу от 8 ноября 1838 г., где он говорит о разногласиях с Бакуниным, протестуя против подмены жизненных ощущений абстрактными идеями: «…они теперь хлопочут об мысли, не доверяют своему непосредственному впечатлению в наслаждении музыкою и поэзиею, советуют всем молодым людям заниматься объективным наполнением, преимущественно философиею… Что? Как тебе это покажется…»¹⁵.

Исходя из всего сказанного выше, можно предположить, что интерес Белинского к музыке был во многом инициирован и влиянием Станкевича. И конечно, В. Боткина, который очаровал их обоих прежде всего своим увлечением музыкой. Станкевич пишет Л. Бакуниной 1 мая 1837 г.: «Собираемся у меня… Самые интересные лица у нас – Лангер, которого Вы, я думаю, знаете по рассказам Миши, и Боткин. Первый – музыкант, немец, но довольно хорошо понимает русский язык… Другой – молодой купец, недавно приехавший из-за границы – человек, каких я, кажется, не встречал! Столько ума, столько гармонии и святости в душе…»¹⁶. Они станут друзьями, и Станкевич будет делиться с Боткиным музыкальными впечатлениями, например о концерте, где исполнялась Пятая симфония Бетховена: «…исполнение не образцовое, но что это за вещь, Боткин! Как я жалел, что тебя не было!»¹⁷. То же во многом двигало и Белинским в его сближении с Боткиным. 16 августа 1837 г. Белинский напишет М. Бакунину о своей дружбе с Боткиным и о том, что в нем особенно привлекает «его всегдашняя готовность к восприятию впечатлений искусства…»¹⁸. Письма Белинского конца 1830-х гг. полны упоминаний о Боткине как о человеке, с которым связано его увлечение музыкой. Бакунину он сообщает 20 июня 1838 г.: «…поехал к Боткину. <…> Нынче опять музыка…»¹⁹; позже, в октябре, в письме ему же Белинский вспоминает, как они слушали 6 апреля 1838 г. ораторию Ф. Мендельсона-Бартольди ″Paulus″²⁰ (Боткин назвал ее «величайшим музыкальным созданием нашего времени» в статье мартовского номера журнала «Московский наблюдатель»).

Вернемся к письму Н. Станкевича от 1 мая 1837 г., к имени Лангера. Оно будет часто встречаться в переписке Белинского. Леопольд Лангер с начала 1820-х гг. жил в Москве. Музыкант и композитор, он получил образование в Вене. Его произведения 1830-х гг. – когда он сблизился с семьей Бакуниных – были написаны в стиле немецких романтиков. Лангер участвовал в музыкальных вечерах в Премухино, играл у Боткина, устраивал домашние концерты и у себя²¹. Белинский встретился с ним у Боткина на музыкальном вечере в сентябре 1837 г. и «всею душой полюбил Лангера»²². Сначала их сблизил романтический восторг от Премухино, но далее Лангер, судя по письмам Белинского, стал дорог ему именно как музыкант. Он сообщает Бакунину: «Иду к Лангеру. У него концерт»²³, пишет Боткину, что В. Одоевский играл пьесы Лангера и «остался очень доволен» миниатюрой «Примирение»²⁴. Сам Белинский позже в другом письме Боткину будет восхищаться «Похоронной песней Иакинфа Маглановича», написанной Лангером на слова Пушкина («С богом в дальнюю дорогу…»): «Когда Одоевский при мне заиграл Лангерову “С богом в дальнюю дорогу” – во мне душа заболела тоскою и радостью, услышав знакомые и милые звуки»²⁵. Боткин посвятит одну из своих статей этому произведению, где подчеркнет: «…мы потому хотим обратить внимание читателей на песню г. Лангера, что она… вполне принадлежит к высокому, художественному роду песен, созданных великим, гениальным Шубертом»²⁶. Белинский на всю жизнь сохранит теплое отношение к Леопольду Лангеру, подчеркнув в одном из писем Боткину: «…считаю его в числе людей, за встречу с которыми на жизненном пути должен благодарить Бога»²⁷. Через Боткина Белинский передает из Петербурга поклон Лангеру с семейством в ноябре 1842 г., привет – в феврале 1843 г.²⁸ Возможно, что именно общение с этим незаурядным музыкантом усилило звучание музыкальных струн в душе Белинского. Во всяком случае, именно в это время он в своих письмах даже оценивает людей с точки зрения их музыкальности. Например, в письме Боткину, делясь впечатлениями от чтения И. Панаевым одной из статей Боткина, Белинский так пишет о присутствующих в этот момент приятелях П.Ф. Заикине и М.Я. Языкове: Заикин – «глубокая натура, душа музыкальная, нежная, способность сострадать бесконечная…»; у Языкова тоже «душа музыкальная, слух дьявольски верный – споет тебе, что угодно, только бы раз услышать…»²⁹.

Судьба подарила Белинскому возможность и в Петербурге погружаться в музыкальный мир в кругу друзей. Музыкой были полны вечера у В. Одоевского, который «принял и обласкал» Белинского, как он сам пишет Боткину в ноябре 1839 г.; туда он ходил по субботам³⁰. Выше мы уже говорили об исполнении Одоевским на одном из таких вечеров произведений Лангера, что очень тронуло Белинского.

Много значило для Белинского знакомство у И. Панаева в 1842 году с Н.Н. Тютчевым, выпускником Дерптского университета, который переводил для «Отечественных записок». Жена Тютчева была прекрасной пианисткой, что отмечал позже и И. Тургенев, имением которого в 1851–1853 годах управлял Тютчев (в одном из писем 1853 г. Тургенев говорил, что «жена г-на Тютчева, который жил у меня, очень хорошо играла на фортепианах – в ней было очень много музыкального чувства…»³¹). У Тютчевых часто бывал и другой переводчик для журнала А. Краевского – А.И. Кронеберг, который очень любил музыку и сам хорошо играл на фортепьяно. Тютчев пишет в воспоминаниях: «Белинский очень полюбил мою жену и родных ее и часто проводил у нас свободные часы. У нас много занимались музыкою, особенно классическою. Бывало, сидит и слушает безучастно. Затем подойдет и скажет: “Ну, а теперь сыграйте для меня”»³². Словом, судьба, надо отдать ей должное, была щедра к Белинскому на музыкальные дружества и впечатления.

И все же как бы мы ни искали тех, кто пробудил в душе Белинского любовь к музыке, мы не можем не сказать о том, что в статьях критика это ощущается как изначально естественная составляющая его эстетического восприятия мира. Уже в «Литературных мечтаниях» (1834) мы находим: «Изображать, воспроизводить в слове, в звуке, в чертах и красках идею всеобщей жизни природы: вот единая и вечная тема искусства»³³. Размышляя о театре, Белинский здесь же пишет: «Это истинный храм искусства, при входе в который вы мгновенно отделяетесь от земли, от житейских отношений! Эти звуки настроиваемых в оркестре инструментов томят вашу душу ожиданием чего-то чудесного, сжимают ваше сердце предчувствием какого-то неизъяснимо сладостного блаженства… И вот грянул оркестр – и душа ваша предощущает в его звуках те впечатления, которые готовятся поразить ее…»³⁴. Музыка – это часть его мира, хотя такие мемуаристы, как К. Кавелин или И. Тургенев, отрицают это. Так, Кавелин, вспоминая о спектакле итальянской оперы «Лючия де Ламмермур», о пении Рубини, которое потрясло Белинского, пишет, что «объективной цены этот отзыв не имеет никакой», это свидетельство «нашего полного музыкального невежества», ибо опера «ничтожна», но это восхищение «характеризует и Белинского, и время», опера «вызвала то горькое чувство, которое лежало в душе каждого в