"Enlightened by Faith" – Defining the True Enlightenment in Gogol's "The Selected Passages from Correspondence with Friends" and the Conservative Press of the First Half of the 1840s.
Сартаков Егор Владимирович
аспирант кафедры истории русской литературы и журналистики факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, esartak@mail.ru
Egor V. Sartakov
PhD student at the chair of history of Russian literature and journalism, Faculty of Journalism, Moscow State University, esartak@mail.ru
Аннотация
В статье анализируется проблема понимания Н.В. Гоголем и консервативными журнальными публицистами первой половины 1840 гг. сути истинного просвещения. Анализ взглядов Гоголя и авторов таких журналов, как «Москвитянин», «Маяк», «Журнал Министерства народного просвещения», показывает, что многие публицисты того времени – славянофил И.В. Киреевский, А.С. Стурдза, С.П. Шевырев, П.А. Корсаков, С.А. Бурачок и др., как и Гоголь, - отстаивали идею баланса просвещения «земного» (через науку) и «небесного» (посредством религии). Вместе с тем такой баланс не предполагал, конечно, идеи равноправия: вера явно преобладала над наукой. В статье также установлены типологические связи между письмом Гоголя «Просвещение» («Выбранные места из переписки с друзьями») и рецензией И.Д. Галанина «Обозрение русских газет и журналов» («Журнал Министерства народного просвещения». 1844. № 7).
Ключевые слова: Н.В. Гоголь, просвещение, консерватизм, «Москвитянин», «Маяк», «Журнал Министерства народного просвещения».
Abstract
The author takes a look at how Gogol and the conservative essayists of the time perceived the concept of the true enlightenment. The analysis of the views of Gogol and those authors who were writing for such publications as "Moskvityanin", "Mayak", "Zhurnal Ministerstva narodnogo prosvesheniya" shows that many essayists of the time (Slavophil I. V. Kireevsky, A. S. Strudza, S. P. Shevyrev, P. A. Korsakov, S. A. Burachok and others) have joined Gogol in defending the idea of a balance between the "earthly" (science) and the "heavenly" (religious) enlightenment. Although their perception of balance left the dominant role to the religion anyway. The article also presents the typological links between Gogol's letter "Enlightenment" "The Selected Passages from Correspondence with Friends") and the "Review of the Russian magazines and newspapers" by I. D. Galanin ("Zhurnal Ministerstva narodnogo prosveshenia". 1844. Issue 7).
Key words: Gogol, enlightenment, conservatism, "Moskvityanin", "Mayak", "Zhurnal Ministerstva narodnogo prosvesheniya".
В эпилоге романа-эпопеи «Война и мир» Л.Н. Толстой отмечал, «что духовная деятельность, просвещение, цивилизация, культура, идея – все это понятия неясные, неопределенные, под знаменем которых весьма удобно употреблять слова, имеющие еще менее ясного значения и потому легко подставляемые под всякие теории»1. Действительно, понимание просвещения в России всегда трактовалось довольно широко и нередко его интерпретации были взаимоисключающими. В своей последней, опубликованной в начале январе 1847 г., книге «Выбранные места из переписки с друзьями» (далее – ВМ) Н.В. Гоголь отвел размышлениям на эту тему отдельную статью – «Просвещение». Она занимает центральное место в книге (17 из 32) и образует своеобразную кульминацию. Это письмо было написано специально для ВМ в 1846 г. и адресовано В.А. Жуковскому. Вместе с тем Гоголь касается проблемы просвещения и в других статьях – «Христианин идет вперед», «Близорукому приятелю», «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность», «Светлое Воскресенье».
Начинается гоголевский анализ понятия «просвещение» с программного утверждения публициста, что это слово – не калька с иностранного языка, что «слова этого нет ни на каком языке, оно только у нас»2. Заявление Гоголя может показаться некоторым преувеличением, к которым он, как известно, был склонен. Ведь в зарубежных языках также есть термин, обозначающий примерно сходное явление и этимологически восходящий к существительному «свет»: в английском − «enlightenment», во французском − «la lumiére», в немецком − «Aufklärung». Это отметил уже один из первых рецензентов ВМ – А.А. Григорьев − в статье «Гоголь и его последняя книга»: «…почему слово “просвещение” есть только у нас, когда немецкое слово “Aufklärung” значит решительно то же самое». Правда, здесь же, очевидно, противореча себе, Григорьев признался: «…непонятно в высшей степени и что Гоголь называет просвещением»3.
Думается, Гоголь, утверждая, что этого слова нет ни в каком другом языке, имел в виду как раз многозначность этого слова в русском языке. Первое значение – «просвещение как синоним образования», т.е. «обогащение ума познаниями». Такое понимание просвещения нечасто, но все-таки можно встретить в ВМ. Например, в статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» Гоголь следующим образом оценивал реформы Петра I: «Гражданское строение наше произошло также не правильным, постепенным ходом событий, не медленно-рассудительным введением европейских обычаев, — которое было бы уже невозможно по той причине, что уже слишком вызрело европейское просвещение [курсив наш. – Е.С.], слишком велик был наплыв его, чтобы не ворваться рано или поздно со всех сторон в Россию и не произвести без такого вождя, каков был Петр» [VIII, 369].
Именно так понимается просвещение и в небольшой заметке «Рассмотрение хода просвещения России», содержащейся в записной книжке Гоголя за 1846–1850 гг.: «Петр открыл ход русским в Европу просвещенную, развитую, получившую гражданствен<ность>. Он сделал пользу: бери и забирай все лучшее, что там ни есть. [Пополняй чего] готовое, пополняй чего недостает» [VII, 389].
Однако ВМ пронизывает и другое понимание термина «просвещение» – как «Христова света, просвещающего всех». Это литургическое понимание просвещения, действительно, характерно только для русского языка. У Гоголя оно опирается на православную догматику: «Слово это взято из нашей церкви, которая уже почти тысячу лет его произносит, несмотря на все мраки и невежественные тьмы, отовсюду ее окружавшие, и знает, зачем произносит». Поэтому, с точки зрения Гоголя, «просветить не значит научить, или наставить, или образовать, или даже осветить, но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь» [VIII, 285].
Таким образом, «просветить» для автора ВМ значит «воздействовать не только на разум, но также на нравственность человека посредством религии», а просвещение воспринимается им прежде всего как путь нравственно-религиозного воспитания. Не случайно В.Г. Белинский в письме Гоголю из Зальцбрунна 15 июля 1847 г. критиковал его с позиции защитника просвещения: «Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности»4. «Цивилизация», «просвещение», «гуманность» – эти понятия семантически объединяются в единую категорию «культура». Слово «культура» известно Белинскому и хотя редко, но встречается в статьях критика5. Как предположила Л.А. Сугай, в «Письме к Гоголю» Белинский не использует слова «культура» именно «в силу того, что открыто выступает против гоголевского понимания “просвещения”»6, о чем свидетельствует его обращение к автору ВМ: «Нет! Вы только омрачены, а не просветлены; Вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени»7.
Вместе с тем следует подчеркнуть, что гоголевское понимание просвещения в известной мере перекликается с толковыми словарями того времени. Так, в «Словаре церковно-славянского и русского языка» (СПб, 1847) первое значение слова «просвещение» – это «осияние светом», а второе – «обогащение ума познаниями». Причем для первого значения дан пример из Библии, что еще раз доказывает связь просвещения с религией: «И просветится лице его яко солнце» (Мф. 17, 2). Примечательно, что в третьем значении слово «просвещение» выступает синонимом «крещения» (т.е. одного из христианских Таинств)8. Такие же значения закреплены за термином «просвещение» и в словаре В.И. Даля, составленном через 20 лет. Правда, первое и второе значения поменялись местами: у Даля просвещение – это прежде всего «свет наук и разума»9.
Безусловно, активно обсуждались вопросы просвещения и в русской журналистике первой половины 1840 гг. Например, проблема национального своеобразия русского просвещения поднята в статье И.В. Киреевского «Обозрение современного состояния литературы» в журнале «Москвитянин» за 1845 г. В первых трех номерах этого журнала за 1845 г. Киреевский, славянофил по своим взглядам, выступал в качестве неофициального редактора, и данная статья рассматривалась им как программная для обновленной редакции «Москвитянина».
Важная мысль в статье – убеждение публициста в том, что на Западе вера и разум – понятия часто антагонистические. Их либо отделяют друг от друга, либо, пытаясь объединить, обедняют: «Но умы, искавшие веры, не всегда умели согласить ее западные формы с настоящим состоянием европейской науки. Оттого некоторые решительно отказались от последней и объявили непримиримую вражду между верою и разумом»10.
Ошибочным представляется публицисту убеждение, которое разделяли многие его современники (прежде всего западники), что «европейское просвещение есть последнее и высшее звено человеческого развития»11. Однако это не значит, что нужно полностью отказаться от европейской образованности: «односторонним» и даже «вредным» признает Киреевский «безотчетное поклонение прошедшим формам нашей старины и <…> той мысли, что со временем новоприобретенное европейское просвещение опять должно будет изгладиться из нашей умственной жизни развитием особенной образованности»12.
Для наступления подлинного просвещения необходимо соединить науку и религию, увидеть их союз, а не противопоставлять одно другому. Причем, по Киреевскому, особенно «просвещенные» западные философы это поняли (при этом, конечно, нужно вспомнить прежде всего философскую систему позднего Шеллинга и философию Баадера), но, даже осознав это, Европа не может соединить науку с католицизмом, ведь «ясное сознание неудовлетворенности безусловного разума» «не может подчиниться такой форме веры, которая бы совершенно отвергала разум»13. Иное дело, с точки зрения Киреевского, православие, которое легко может примириться с научными открытиями и деятели которого никогда за всю историю не занимались гонениями на науку.
Отсюда у Киреевского возникает оригинальное (и далеко не бесспорное) сравнение современной Европы с Древним Римом периода эллинистического упадка, т.е. с «той эпохой римско-греческой образованности, когда, развившись до противоречия самой себе, она по естественной необходимости должна была принять в себя другое новое начало, хранившееся у других племен, не имевших до того времени всемирно-исторической значительности»14. Подобно тому, как племена «варваров» внесли новое в культуру Древнего Рима, выйдя таким образом на авансцену исторического развития, Россия должна «познакомить» Запад с православием. Русский мессианизм, к которому был склонен и Гоголь в ВМ, очевиден. Поэтому вопрос о просвещении служит для Киреевского лишь «толчком», отправной точкой для постановки «господствующего <…>, жизненного вопроса, над всеми преобладающего»: «Все сливается в один существенный, живой, великий вопрос об отношении Запада к тому не замеченному до сих пор началу жизни, мышления и образованности, которое лежит в основании мира православно-словенского»15.
Таким образом, важнейшая идея, сближающая взгляды Гоголя и Киреевского, состоит в уважительном отношении к европейской образованности, но при этом в убежденности в том, что истинное просвещение ею не только не исчерпывается, но должно быть обогащено особенным «началом» образованности – православно-словенским. Думается, Гоголь согласился бы со следующим утверждением автора «Москвитянина»: «Можно смотреть на просвещение европейское как на неполное, одностороннее, не проникнутое истинным смыслом и потому ложное, но отрицать его как бы не существующее – значит стеснять собственное»16.
Не менее концептуально решен вопрос об «истинном» и «ложном» просвещении в статье А.С. Стурдзы «Нечто о философии христианской». С автором этой статьи Гоголь познакомился еще в 1836 г. в Швейцарии, близ Берна, в доме русского посланника Д.П. Северина, но тогда Стурдза, как он сам замечал, был лишь «немым свидетелем приятной, но мимолетной беседы»17 Гоголя с Северниным. Близко же Гоголь и Стурдза сошлись в 1846 г. в Риме, т.к. оба были прихожанами русской посольской церкви18.
В статье Стурдза сравнил современного человека и его абсолютизацию разума с Прометеем из античного мифа о титане, обреченном на вечные страдания за похищение огня: «Давно уже вещий ум человеческий олицетворил самого себя и предъизобразил судьбу свою в исполинском очерке баснословного Прометея». С точки зрения Стурдзы, современные прометеи, «похитители небесного огня, искони стремящиеся заглянуть в заветный источник причин первоначальных», всегда будут «томиться в неволе узником юдоли земной», «тщетно порываться в горний мир и вечно страдать умом и сердцем от жажды познаний и угрызений совести, впивающихся в него, словно коршун древнего предания, крылатый и плотоядный». Миф о Прометее – это «иносказание замысловатой
Русский
English