Русский
English
Русский English
Ссылка для цитирования: Поженин Б.В. От теории медиа до социальной антропологии: к методологии изучения самиздата в СССР // Медиаскоп. 2026. Вып. 2. Режим доступа: https://www.mediascope.ru/2951
© Поженин Борис Вячеславович
кафедра истории русской литературы и журналистики факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова (г. Москва, Россия), bpozhenin@mail.ru
Аннотация
Статья посвящена концептуализации понятия самиздат с точки зрения зарубежных гуманитарных теорий ХХ века (М. Маклюэн, Г. Беккер, А. Юрчак). Самиздат в СССР – это неподцензурный культурный феномен 1950-х – 1980-х годов, объединяющий широкий пласт творческих и профессиональных деятелей: журналистов, поэтов, прозаиков, критиков, художников, музыкантов. Актуальность темы обусловлена важностью междисциплинарного подхода в современной гуманитаристике, а также необходимостью постоянно дополнять методологию филологических наук. Автор стремится доказать, что рамки теории медиакоммуникаций и социальной антропологии могут успешно применяться для анализа не связанных с ними напрямую концептов — в данном случае, для самиздата.
Ключевые слова: самиздат, теории коммуникации, социальная антропология, методология гуманитарных наук.
Многие литературные традиции в мире начиналась с рукописной фиксации произведений на физическом носителе: папирусе, дощечках, коже, бумаге. Это было необходимо для сохранения сочинений для будущих поколений. В Новое время, в XV–XVI веках, рукописная фиксация постепенно сменилась на печатную: изобретение Гутенберга вызвало сдвиг в прежнем понимании культуры, коренным образом изменив потребление информации в социальном и даже психическом плане (Маклюэн, 2003: 193). С тех пор владение печатным станком стало важным компонентом культурной политики, в том числе и в России.
В 1950 годах в журналистике и литературном процессе СССР намечаются векторы, следовать которым авторы – поэты, прозаики, критики, журналисты – будут вплоть до начала 1990 годов. Речь идет о сосуществовании официальной (подцензурной) и неофициальной (неподцензурной) словесности. Представители этих «направлений» имели собственные публикационные практики: официальных журналистов/критиков/поэтов печатали государственные издательства, неофициальных – энтузиасты самиздата. Они появились в Москве и Ленинграде почти одновременно. С начала 1950 годов столичный поэт Н.И. Глазков мастерил машинописные книжечки, сцеплял по краям и ставил неологизм «самсебяиздат» на обложку; с конца 1950 гг. примерно тем же самым занимался молодой ленинградский поэт Борис Тайгин, выстроивший домашнее самиздат-производство «Бэ-Та» по лекалам «обычного» издательства (работа с авторской рукописью, визуальное оформление, указание выходных данных). С Глазкова и Тайгина началась богатая традиция советского самиздата.
Это было не кустарное производство журналов/альманахов/поэтических сборников с помощью печатной машинки, а целое движение, олицетворявшее «вторую культуру» оттепели и застоя. Без его научного осмысления невозможно составить относительно комплексное представление о словесности (журналистике, публицистике, литературе) России второй половины ХХ века. Однако ввиду того, что эта практика в советском варианте практически перестала существовать одновременно с СССР, исследователи пока что имеют не так много инструментов для анализа самиздата как социокультурного явления. Е.Л. Вартанова еще в 2012 году справедливо отмечала: «Сегодня понимание многих традиционных концепций и даже базовых понятий в гуманитарных науках требует не только новых подходов, но даже ревизии» (Вартанова, 2012: 7). Представляется, что подобная методологическая ревизия может оказаться эффективной и для изучения самиздата.
Актуальность данного исследования, таким образом, обусловлена перманентным интересом научного сообщества к истории отечественной словесности ХХ века, с одной стороны, и важностью обновления методологического аппарата гуманитарных наук – с другой. Цель статьи – доказать, что для изучения самиздатских процессов в СССР 1950–1980 годов могут успешно применяться наработки западных теоретиков, социологов, культурологов (М. Маклюэн, Г. Беккер, А. Юрчак). Объектом исследования являются избранные концепции перечисленных авторов в контексте коммуникативных практик деятелей советского самиздата, а предметом – продуктивность этих концепций для изучения социокультурной ситуации в СССР указанного периода. Подобный методологический подход, состоящий в обращении к теории медиа и социальной антропологии, применяется к российскому материалу, насколько известно, впервые. В данной статье использован, кроме перечисленных, культурно-исторический метод исследования: мы не касаемся особенностей конкретных текстов деятелей самиздата и фокусируемся на самиздате как на социокультурном движении.
Самиздат как важнейшая часть неофициальной советской культуры последние годы изучается весьма активно, что говорит об актуальности выбранной темы. Прежде всего следует учесть энциклопедию «Самиздат Ленинграда» (М.: Новое литературное обозрение, 2003), редакторы которой – В.Э. Долинин и Д.Я. Северюхин – проделали огромный труд, собрав биографии наиболее известных ленинградских самиздатских авторов и их изданий. Нельзя не отметить крупную работу «Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР. 1950–1980 гг.» (М.: Международный институт гуманитарно-политических исследований, 2005). Концептуально важная работа Ю.А. Русиной «Самиздат в СССР: тексты и судьбы» (М.: Алетейя, 2019) также полезна для нашего исследования, поскольку книга содержит огромный массив фактических данных. Наконец, учтем ценную работу А. Комароми и Г. Кузовкина «Каталог периодики самиздата 1956-1986» (М.: Международный Мемориал, 2018).
Так как основными акторами советского самиздата были участники неофициальных (андеграундных) литературных объединений, следует также отметить ряд работ, посвященных феномену российских литкружков оттепели и застоя (Ямпольский, 2016; Савицкий, 2002; Белугина, 2022; Сурикова, 2013; Кулаков, 1999; Скарлыгина, 2012; Иванов, 2017; Берг, 2000; Липовецкий, Кукулин, 2014). Каждая из этих работ затрагивает одну из сторон феномена литературных объединений 1950–1980 годов, будь то биографии участников конкретного кружка, их деятельность в самиздате, взаимоотношения друг с другом и с государственной властью.
Крупнейший в ХХ веке теоретик медиа М. Маклюэн, хотя и был филологом по образованию, вряд ли внимательно изучал какие-либо документы или современные ему публикации о советском самиздате. Тем не менее некоторые его открытия кажутся нам очень ценными в контексте изучения словесной культуры (журналистики, публицистики, литературы), в том числе и российской. Прежде всего это относится к тезисам Маклюэна относительно книгопечатания, так как печатное слово коренным образом поменяло потребление информации и ознаменовало переход от «устного» к «письменному» типу общества. Повторим: о самиздате Маклюэн никогда не писал, однако, предложенная им оптика для этого объекта кажется вполне применимой.
Прежде всего примечателен контекст, в котором канадский исследователь упоминает печатную машинку в «Понимании медиа». К середине 1960 годов, по Маклюэну, пишущая машинка используется только в экспериментальных школьных классах, то есть в качестве игрушки для детей. Однако там же Маклюэн заключает, что даже в такое время польза этого инструмента бесспорна для людей определенной «профессии», а именно для поэтов. «Усаженный за пишущую машинку, поэт, почти на манер джазового музыканта, переживает исполнение как сочинение. <…> Сидя за пишущей машинкой, поэт командует ресурсами печатного пресса. Эта машина сродни находящейся под рукой системе публичного выступления» (Маклюэн, 2003: 296).
Подобная формулировка вдвойне характерна, поскольку именно поэты (а также прозаики, критики, журналисты) были основными «производителями» самиздата в СССР. Печатная машинка, таким образом, – не просто технология, не просто механический инструмент, а медиум, то есть самодостаточное культурное целое, меняющее привычное потребление смыслов. Именно поэтому напечатанный на машинке сборник или альманах той или иной литературной группы 1950 –1980 годов — не стопка бумаги, скрепленная по бокам, а своеобразный артефакт, в котором «письмо, речь и публикация» (Маклюэн, 2003: 298) находятся в тесной связи друг с другом. В этом контексте даже такой важный для издательской деятельности фактор, как тираж, не играл значимой роли. По сути, никто не мог запретить группе из нескольких молодых советских авторов сидеть за домашними печатными машинками, чтобы вскоре презентовать очередной альманах или сборник – таким же, как они, небольшим кружкам. Тираж в 5–50 экземпляров разительно отличался от тиражей советских издательств, однако сам по себе самиздатский «продукт» представлял собой гораздо большее, чем набор бумажных листов с машинописью. Как говорил участник московского самиздата М. Айзенберг, это и был «общий язык интеллигенции, на котором говорили все» (Дзядко, 2021: 41).
Наконец, отметим еще одну важную мысль Маклюэна, выраженную уже в «Галактике Гутенберга» и тоже подходящую к контексту позднесоветских литобъединений. Крупная фигура ленинградского андеграунда 1970 годов В. Кривулин отмечал, что самиздат – это не только самодельные альманахи и журналы, но и поэтические чтения и вечера: «Та поэтическая культура, о которой мы говорим, во многом зависела от аудиальной, устной формы бытования» (Кулаков, 1999: 373–374). Фактически о том же самом говорил Маклюэн, когда утверждал, что древняя рукописная культура была при этом и разговорной, поскольку автор и аудитория были связаны «формой публикации как исполнения». В нашем случае «рукописная» может означать «самиздатская»: чтение напечатанного на машинке стихотворения времен оттепели или застоя означало, говоря фигурально, одновременную декламацию вслух.
Подобный тезис, позаимствованный у историка Дж. Чейтора, по словам Маклюэна, и вдохновил его на «Галактику Гутенберга» (Маклюэн, 2004: 126). Суть идеи Чейтора близка к формуле «the medium is the message»: от «формата» издания (книги, журнала, альманаха) напрямую зависит читательское восприятие и, шире, литературные конвенции той или иной эпохи. Это значит, в частности, что переписываемые от руки тексты Средневековья читались в XV веке принципиально иначе, чем в XXI веке, когда те же произведения публикуются с подробным комментарием и научным аппаратом на хорошей бумаге. Условно говоря, у средневекового читателя книга «звучала» в голове иначе, чем у современного. То же самое, добавим мы, можно сказать и про советский самиздат оттепели и застоя: полученный на одну ночь машинописный сборник стихов, отпечатанных на дешевой писчей бумаге, совсем не то же самое, что тот же сборник, но переизданный в 2000-е годы и купленный в книжном магазине.
Таким образом, приведенные идеи Маклюэна, хотя и были предложены совершенно для других исследовательских целей, могут позволить нам глубже понять феномен советского самиздата.
Важно сказать, что самиздат – это не только практика создания и распространения, но и культурное сообщество, существовавшее параллельно с официальными литературными практиками и институциями (Госиздат, цензура, издательство «Советский писатель»). В этом контексте кажется интересным рассмотреть взгляды Говарда Беккера – коллеги известного американского социолога, автора теории фреймов Ирвинга Гофмана.
Метод Беккера был близок к символическому интеракционизму: он изучал девиантное поведение и социальные нормы, социологию искусства и поп-культуры через повседневные общественные практики. Так, в работе 1963 года «Аутсайдеры» он концептуализирует дихотомию «аутсайдер – конформист», то есть в исследовательских целях делит людей на два лагеря: тех, кто выполняет предписанные правила (конформисты), и тех, кто не выполняет (аутсайдеры). Данная модель, по Беккеру, работает в любом масштабе: от семьи до многомиллионной страны. Конкретно в «Аутсайдерах» автор рассматривает поведение двух девиантных групп: хулиганов из молодежи и джазовых музыкантов, однако в эту же рамку, условно и теоретически, можно поместить и советские литературные объединения.
В таком случае официальные литстудии, существовавшие при университетах или заводах объединения, будут конформистами, а андеграундные кружки, собирающиеся в коммунальных комнатах и распространяющих самиздат, – аутсайдерами (девиантами). Вторые отличаются от первых прежде всего тем, что нарушают правила, в нашем случае – правила формирования советской литературной карьеры. Но куда важнее, чем сам факт нарушения правила, является оценка этого нарушения другими (то есть, по Беккеру, навешивание ярлыков). «Девиантность – не характеристика действия, совершаемого человеком, а скорее следствие применения другими людьми правил и санкций к “нарушителю”» – пишет социолог. Девиантность создается обществом, а не индивидом; это внешние аспекты влияния, а не внутренние. Таким образом, государственные литературные институции могли открыто, в прессе, клеймить участников самиздатского процесса различными ярлыками. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочесть лишь несколько статей о неофициальных авторах 1960 годов: андеграундные авторы там именуются бездельниками («Бездельники карабкаются на Парнас», 1960), дельцами поэтической толкучки («За спиной у поэта», 1961), тунеядцами («Окололитературный трутень», 1963).
Еще один беккеровский термин, характерный в контексте данной статьи, – карьера. Под ним имеется в виду статус индивида в группе, его место среди конформистов или аутсайдеров; это своеобразная карьерная лестница, где каждая ступень – уровень в иерархии. Это понятие чрезвычайно характерно для советских литобъединений оттепели и застоя, официальных или андеграундных. Почти в каждом из них назначался глава, руководитель кружка, условный «учитель». Им мог быть как поэт, уже начавший свою карьеру и руководящий в студии литературной учебой начинающих авторов (Д. Дар, Н. Грудинина, Г. Левин), так и поэт-ровесник, назначаемый «главой» литературного кружка (Л. Чертков, Л. Губанов, И. Бродский).
Таким образом, самиздат как явление был относительно целостным культурным сообществом – с постоянными участниками, правилами поведения и своими принципами навешивания ярлыков. Это было пространство для общения и литературного обучения, которое регламентировалось в первую очередь личными связями поэтов/критиков/журналистов друг с другом. Ввиду этого процесса нередко происходило «перетекание» той или иной компании из официальных лито или студий в домашние андеграундные компании, распространявшие самиздат. Подобная ротация, к слову, и представляет собой частный пример перехода из «конформистов» в «аутсайдеры», по Беккеру.
Ценная с точки зрения методологии и концептуализации работа русско-американского социального антрополога Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» появилась на русском языке в 2014 году и с тех пор выдержала 9 переизданий. Для 700-страничного научного исследования, опирающегося на социологический аппарат и представляющего собой анализ повседневности 1970–1980 годов, такая популярность кажется неожиданной. Монография Юрчака предлагает интереснейшую терминологическую оптику, использовать которую можно и для рассмотрения советских самиздатских практик. Приведем лишь три понятия, на которых строится методологический аппарат Юрчака при анализе позднесоветского общества.
Первое – «перформативный сдвиг», то есть исполнение необходимых социальных ритуалов при полном осознании их условности и даже бесполезности. В качестве примера Юрчак приводит фрейм «комсомольское собрание»: все его участники прекрасно осознают условности поведения, манеры выступления, необходимости цитировать Маркса или Ленина и так далее, однако все равно делают это исходя из правил игры. Говоря проще, все всё понимают – и то, что ритуал необходимо соблюдать, и то, что никто не относится к нему серьезно. Однако если кто-то вдруг решался нарушить демонстративно нарушить уставные требования, его ожидало наказание: «…Если человек не участвовал в ритуальном воспроизводстве формы – либо “из принципа”, либо по безалаберности, – комитет комсомола мог наказать его тем, что начинал трактовать идеологические формальности буквально…» (Юрчак, 2014: 227). Перформативные сдвиги весьма характерны для позднесоветских литобъединений, особенно для официальных студий при университетах и заводах, поскольку их участники и руководители должны были принимать участие в необходимых «ритуальных практиках» – прежде всего, когда возникали угрозы закрытия объединения.
Второе понятие, «вненаходимость», сопряжено с первым и означает намеренный отказ части граждан СССР от видимой социальной жизни, пренебрежение высокими должностями и зарплатой ради размеренного существования вне поля зрения системы. В целом вненаходимость похожа на игру двойного агента: «Та невовлеченность, о которой мы говорим, не была разновидностью аполитичности, апатии или ухода в себя. Напротив, она подразумевала не только несопротивление фактам и высказываниям системы, но и их полное принятие – однако принятие лишь на уровне формы…» Вненаходимость подразумевала, что человек (поэт, прозаик, музыкант) одновременно находится внутри авторитетного дискурса и вне его; это то самое «поколение дворников и сторожей», которое наполняли не только рокеры, но и поэты, журналисты, прозаики, критики; другими словами, участники многочисленных андеграундных литературных объединений, распространявших самиздат.
Третий термин Юрчака, потенциально пригодный для исследования самиздата, представляется нам ключевым – «публика своих». Так он, ссылаясь на М. Уорнера (Warner 2002), определяет сообщество людей, которых объединяет общее отношение к авторитетному дискурсу (т.е. к институтам власти), а не социальная, этническая или географическая принадлежность. Тут важно отметить, что к этому дискурсу отчасти принадлежит и культура, а конкретнее литература, поэтому самиздатские литературные кружки – типичные представители «публик своих». Их участники прекрасно понимали расстановку сил в литературном поле и в большинстве своем не противостояли системе, то есть не были «контрпубликами», как те же диссиденты: «Открытая оппозиция советской системе и авторитетному дискурсу (то есть создание контрдискурса) в публиках своих избегалась. Эти публики были не контрпубликами, а детерриториализоваными публиками – смещенными по отношению и к авторитетному дискурсу активистов и к контрдискурсу диссидентов» (Юрчак, 2014: 252). Попросту говоря, далеко не всем самиздатским энтузиастам требовалась конкретная, сформулированная в виде манифеста политическая/общественная/литературная программа. Если что и было их целью, так это постоянное общение «публиками своих» – как через личные встречи, так и через самиздатские журналы/альманахи/сборники.
Проведенное исследование показало, как можно использовать методологию зарубежных гуманитарных наук второй половины ХХ века для анализа советского самиздата – важнейшего культурного феномена в СССР. Цель статьи была достигнута: мы доказали, как концепции из смежных с филологией дисциплин потенциально помогают по-новому взглянуть на деятельность самиздатских кружков, их отношения друг с другом и с государством.
Как видим, самиздат вполне может рассматриваться как частный случай медиума в формуле «the medium is the message» (Маклюэн), как девиантная культурная практика в рамках социума (Беккер), а также как вненаходимость – особое социальное поведение культурных деятелей позднего СССР (Юрчак). Несмотря на то что указанные ученые, за исключением последнего, не занимались литературой и журналисткой Советского Союза второй половины ХХ века, их теоретические наработки заслуживают внимания и могут применяться в более широком контексте.
При этом мы, однако, осознаем некоторые ограничения данной оптики. Самиздат – национальное явление, особенности которого чаще всего раскрываются с точки зрения привычного для российской филологии исторического подхода. Представляется, что для анализа сложных и многосоставных культурных дискурсов России ХХ века, частью которых и является самиздат, необходимо применять как можно больше исследовательских подходов. Таким образом гуманитарная наука будет обладать более широким набором инструментов для концептуализации памятников словесности.
Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР. 1950-е–1980-е. М.: Международный институт гуманитарно-политических исследований, 2005.
Беккер Г. Аутсайдеры: исследования по социологии девиантности. М.: Элементарные формы, 2018.
Берг М.Ю. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.
Вартанова Е.Л. К вопросу о трансформации теории медиа // Вестник Московского университета. Серия 10. Журналистика. 2012. № 1. С. 7–10.
Дзядко Ф.В. Глазами ящерицы: дневник чтения одной несуществующей книги. М.: Новое издательство, 2021
Иванов Б. История Клуба-81. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017.
Комароми А., Кузовкин Г. Каталог периодики самиздата 1956–1986. М.: Международный Мемориал, 2018.
Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999.
Липовецкий М.Н., Кукулин И.В. Теоретические идеи Д.А. Пригова // Пригов и концептуализм: Сборник статей и материалов / сост. Ж. Галиева. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 81–103.
Маклюэн М. Галактика Гутенберга: сотворение человека печатной культуры. М.: Академический проект, 2004.
Маклюэн М. Понимание медиа: внешние расширения человека. М.: Канон-пресс-Ц; Жуковский: Кучково поле, 2003.
Русина Ю.А. Самиздат в СССР: тексты и судьбы. СПб.: Алетейя, 2019.
Самиздат Ленинграда / под ред. В.Э. Долинина, Д.Я. Северюхина. М.: Новое литературное обозрение, 2003.
Савицкий С. Андеграунд. История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2002.
Скарлыгина Е.Ю. Литературный процесс в России 1970-80-х годов и журналы русской эмиграции // Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. 2012. №2, С. 84–94.
Сурикова О. Русский самиздат 1960–1980-х годов: судьба поэзии модернистов и ее традиции. Дис. … канд. филол. наук. Москва, 2013.
Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.
Ямпольский М. Пригов: очерки художественного номинализма. М.: Новое литературное обозрение, 2016.
Warner M. (2002). Publics and Counterpulics. Public Culture 14 (1): 49–90.